Глава 11 Черный Лебедь — Рафаэль Сабатини
НА БЕРЕГУ
Де Берни удивил Лича, последовав на берег почти вслед за ним. На вопросы пирата он дал заготовленный заранее ответ:
- Так как твои трусливые подозрения вынуждают миссис де Берни покинуть свои покои на борту, то я, по крайней мере, посмотрю, чтобы эти подходили ей. Ведь у нее слабое здоровье.
- Удивляюсь тогда, зачем ты вообще потащил ее с собой.
- Да просветит господь твой ум, - нетерпеливо воскликнул де Берни. - Я же говорил тебе, что собирался оставить ее на Гваделупе на попечении брата. Разве я мог оставлять ее на Ямайке, если не собирался туда возвращаться?
Удовлетворенный обоснованностью объяснения, Лич стал любезнее и позволил де Берни устраиваться, как тот сочтет нужным.
Расхаживая среди матросов, француз принялся отдавать распоряжения. Им предстояло построить бревенчатую хижину на южной оконечности отмели, на границе рифов, расположив ее в тени деревьев. По соседству следовало подготовить место для палаток брата мадам и Пьера, слуги де Берни. На таком расстоянии от пиратского лагеря, практически на всю длину отмели, ничто не должно было беспокоить ее.
Пираты работали дружно, и им не составило труда возвести хижину до захода солнца. На самом краю джунглей вырубили лес, а затем среди деревьев очистили площадку, на которой, по указанию де Берни, и была построена хижина, укрытая лесом со всех сторон, кроме фасада. По краям этой маленькой площадки установили две небольшие палатки из парусины.
С корабля привезли немного мебели: стол, четыре стула, кушетку с полуюта. На полу растянули просмоленный парус и частично покрыли его двумя коврами. На балке, покрытой сверху пальмовыми листьями, повесили лампу. К этому добавили кое-какие безделушки, с помощью которых единственная комната хижины приняла вполне жилой вид.
Вопреки своему беспокойству мисс Присцилла была приятно удивлена, переселившись вечером в хижину, и выразила де Берни благодарность за его заботы о ее комфорте. Ее новое жилище оказалось гораздо лучше, чем она ожидала.
Но, как выяснилось, не один де Берни проявил заботу о ней. Вскоре после ее прибытия явился Том Лич, чтобы лично удостовериться, что все возможное сделано для ее удобства. Напустив на себя заискивающий вид, он извинился за некоторые неудобства, которые ей, возможно, пришлось перенести при переселении, и выразил озабоченность тем, как бы их уменьшить. Он приказал принести разные мелочи из обстановки «Черного Лебедя» и высказал пожелания, чтобы впредь она говорила, что еще может быть сделано для ее благоустройства. Поговорив в шутливой форме еще некоторое время с ней, де Берни и присутствовавшим здесь же майором, он в цветистых выражениях пожелал всего доброго и вышел.
Де Берни, все это время оставаясь бесстрастным, наблюдал за майором, который вел себя в отношении Тома Лича так, как будто тот издавал неприятный запах.
Он что-то пробормотал по-французски.
- Вы же знаете, что я не понимаю по-французски, - сказал майор раздраженно и был удивлен тем, что мисс Присцилла засмеялась.
Он удивился, что она вообще может смеяться, учитывая сложившиеся обстоятельства. Сам же он находил в них только основания для отчаяния. Это отчаяние еще более возросло после утреннего открытия, что де Берни, с которым он единственно связывал слабую надежду на освобождение, оказался отнюдь не в дружественных отношениях с этим негодяем Личем, что делало надежду майора вообще иллюзорной.
Но еще большие неприятности ждали майора впереди. Когда ночью, после ужина, приготовленного и накрытого Пьером в хижине, майор, стоявший с де Берни перед своей палаткой, спросил последнего, где тот собирается устроить себе ночлег, француз после небольшой паузы ответил:
- Естественно, сэр, что я разделю тот, что приготовлен для моей жены.
Майор издал горлом булькающий звук и встал перед ним.
- Вы представляете, - продолжал де Берни, - что ждет леди, если показать, что она не моя жена? Полагаю, у вас есть глаза, и вы видели, как Том Лич смотрел на нее сегодня вечером, как самодовольно крутился вокруг нее со своей отвратительной любезностью.
Майор дернул себя за шейный платок: он чувствовал себя так, будто его душат.
- Клянусь смертью господней! - воскликнул он наконец хриплым голосом. - И какая же, скажите на милость, разница между Томом Личем и вами?
Де Берни с шумом втянул в себя воздух. Лицо его во мраке выглядело белым.
- Вот, значит, до чего вы додумались, - вымолвил он наконец. - Какой же надо иметь убогий ум, чтобы прийти к таким выводам! Интересно, куда еще он вас приведет, - он коротко рассмеялся. - Если бы я был тем, за кого вы меня принимаете, и цели мои были бы такими, какими вы их считаете, чем, естественно, льстите мне, то, мой дорогой Бартоломью, раки на дне этой лагуны давно питались бы вашим трупом. Пусть эта мысль убедит вас в моей честности. Спокойной ночи!
Он повернулся, чтобы уйти, но майор схватил его за рукав.
- Простите меня, де Берни. Чтоб мне лопнуть! Мне следовало бы дойти до этого самому, - в его душе, облегченной доводами собеседника, родилось искреннее раскаяние. - Проклятье! Откровенно говоря, я вам ужас что наговорил.
- Вздор! - сказал де Берни и ушел.
В хижине мисс Присциллы дверь не поставили, так как не видели в этом необходимости. Вместо нЕе в качестве занавеса Пьер повесил тяжелый ковер, не позволяющий ничего видеть внутри. Когда де Берни, отдав Пьеру камзол и взяв у него плащ и подушку, подошел к хижине, между бревен, составляющих ее стены, пробивался свет.
Француз опустился перед входом на колено и начал копать углубление в мягком песке.
- Кто там? - донесся голос Присциллы.
- Это я, - ответил де Берни. - Не беспокойтесь, я буду на страже. Спите спокойно.
Изнутри не последовало никакого ответа.
Он кончил копать и, завернувшись в плащ, устроился в углублении и приготовился спать.
Вдали, на другом конце отмели, постепенно гасли костры, на которых пираты готовили себе ужин. Там стихал шум, и лагерь успокаивался. Показался месяц. Шелковистый шелест начавшегося прилива, легкой зыбью набегавшего на мягкий песок, был единственным звуком, нарушавшим тишину ночи.
Но не все спали. После того, как в хижине погас свет, угол занавеса, закрывавшего вход, медленно приподнялся, и лунный свет упал на белое лицо Присциллы.
Она осторожно выглянула, и сразу же ее взгляд упал на темную фигуру де Берни, лежавшую почти у самых ее ног. По глубокому ровному дыханию француза она поняла, что он спит.
Несколько мгновений она разглядывала спящего, который лег так, чтобы преградить доступ к ней. Затем так же тихо занавес опустился, и Присцилла, найдя в темноте кушетку, спокойно заснула, уверенная в собственной безопасности.
Однако, она не знала, что у нее есть еще и дополнительная охрана. Всего в дюжине ярдов, в своей палатке, майор Сэндз, отказавшись от приготовленного гамака, улегся на песок головой так, чтобы видеть вход в хижину. Недавнее облегчение, толкнувшее его к раскаянию, прошло, и сомнения, естественные для человека в подобном положении, снова стали одолевать его.
На следующий день майору пришлось расплачиваться за ночное бдение. Утром он выглядел угрюмым и сердитым, с затуманенным взором. А в полдень он уснул отчасти потому, что не мог больше бороться с дремотой, отчасти же, чтобы набраться сил для следующего ночного бодрствования.
Но после второй ночи и последовавшего за ней дня с дремотой и головной болью, усиленной жарой и сделавшейся почти невыносимой, майор понял, что такое положение вещей продолжаться не может. Что бы француз ни делал, честность его намерений в отношении мисс Присциллы можно было считать проверенной. Кроме того, и сам майор находился всего в дюжине ярдов и считал, что всегда может проснуться, если услышит крик.
Для пиратов наступили тяжелые дни. Лич гнал их работать к кораблю, но жара замедляла работы, и несмотря на большую численность команды, сравнительно лишь небольшая часть ее могла заниматься обжиганием ракушек и водорослей. С восхода и почти до полудня люди работали довольно охотно. Но после обеда они требовали отдыха, позволяя Личу по его усмотрению бушевать или взывать к ним, и отказывались и пальцем шевельнуть в эти знойные послеобеденные часы, когда солнце палило немилосердно, и не было ни ветерка, чтобы смягчить ужасную жару.
В этом вопросе они нашли поддержку со стороны де Берни. И на берегу он все также легко сходился с матросами, как и на борту «Кентавра». Разгуливая по лагерю в часы послеобеденного безделья, он перебрасывался с ними шутками, рассказывал о былых подвигах, в которых ему довелось принимать участие, и все чаще и чаще разжигал их воображение об испанском золоте, к которому он должен был их привести.
К счастью для него, его не слышал майор Сэндз. Иначе бы он не замедлил донести все Присцилле и этим поколебать ее растущее доверие к де Берни.
Тот же рисовал пиратам картины, рассчитанные на возбуждение алчности, которую вскоре представится возможность удовлетворить. Он разжигал их воображение предвкушением грубых удовольствий, какие можно получить, обладая огромным богатством. Пираты жадно внимали ему и смеялись, как озорные непокорные дети, каковыми в душе своей и оставались. Де Берни говорил, что, может быть, и жестоко трудиться на таком пекле, но скоро для их обожженных спин появится золотая мазь. Хотя, в конце концов, все можно сделать гораздо проще. Ведь у них впереди еще масса времени. Золотой флот не выйдет в море в течение ближайших трех недель, а здесь, на Альбукерке, они находятся на расстоянии одного дня пути до места встречи.
Таким способом де Берни увлек их перспективой богатства, ожидающего каждого из них, и при этом ясно дал понять, что именно он, а никто другой, приведет их к этому.
Том Лич понял, что отказ команды работать в жаркое время дня является в значительной степени результатом разговоров де Берни, и в ярости пришел объясняться по этому поводу.
Того это не очень взволновало. Он отделался избитой поговоркой: тише едешь - дальше будешь, и вызвал раздражение Лича замечанием об имеющемся запасе времени.
- Масса времени? Ты что, дурака валяешь? Какого времени?
- До выхода в море золотого флота.
- Проклятье на этот золотой флот! - выругался Лич. - Будто в море есть только этот флот, а других кораблей совсем нет.
- Я вижу, ты боишься, что тебя найдут здесь. Вздор! Ты хочешь быть смешным, друг мой. Успокойся. Ни один корабль не забредет в эту бухту.
- Может быть, и так. А если нет? Что тогда? Ты думаешь, мне приятно находиться здесь с беспомощным кораблем, лежащим на берегу? Масса времени, говоришь? Дьявол! Я хочу, не теряя времени, снова оказаться на воде. Поэтому я требую от тебя, чтобы ты не забивал моим людям головы своими глупыми рассказами.
Чтобы успокоить его, де Берни дал такое обещание, дал тем более охотно, поскольку семена зла уже были посеяны. Уже не требовалось потворствовать свойственной тропическому климату медлительности, усиленной естественной человеческой ленью. Команда услышала авторитетное утверждение де Берни, что нет никакой необходимости изнемогать от зноя.
Не считая этой незначительной вспышки Лича, первые десять дней пребывания на острове протекли довольно мирно. К концу этого срока обжигание и очистка корпуса были закончены. Теперь плотникам предстояло законопатить швы, что требовало определенного умения, остальная же часть команды в это время бездельничала, ожидая, когда придет пора смолить и смазывать киль и корпус судна.
Естественно, что для мисс Присциллы и майора Сэндза время тянулось медленно, особенно для майора. В силу своей тучной комплекции он сильнее страдал от жары, а потому, пребывая в состоянии более или менее полной инертности, проводил время в ожидании освобождения. В результате этого его характер, обычно склонный к вспыльчивости и раздражительности, конечно же, не улучшился и не позволял ему с оптимизмом смотреть в будущее. Мисс Присцилле удалось найти себе занятие. Она вместе с Пьером готовила еду, ходила с ним к рифу, где он рыбачил, и находила себе в этом занятии удовольствие. Иногда она ходила с ним в лес искать ямс и подорожник, а однажды даже пересекла остров до западного берега по тропинке, которую мулат нашел в четырехстах или пятистах ярдах от отмели. Эта тропинка, скрытая густыми зарослями, поднималась к центру острова, а оттуда опускалась к западному берегу.
Однако, она не всегда ходила на прогулки с сопровождающим. В первые дни пребывания на острове она ушла одна за риф по отмели дальше. Так она дошла до каменной гряды, возвышавшейся на 8-9 футов и преграждавшей ей путь. Однако, не желая так легко сдаваться, она взобралась на небольшой утес, поднимающийся прямо здесь, над отмелью. С его вершины, покрытой пальмами, она увидела внизу маленькую бухточку и прозрачную открытую заводь.
Она находилась по меньшей мере в миле от лагеря и при этом совершенно одна. Никто никогда не ходил этим путем, и не было ни малейшей опасности оказаться застигнутой врасплох. Поэтому она уступила желанию искупаться в прохладной заводи. Спустившись с утеса, она сбросила свое легкое платье на песок, там, где выступающие скалы образовали навес, и погрузилась в воду.
Радуясь своему открытию, она освежилась. Под скалой, где лежало ее платье, камень был все еще горяч, хотя и находился уже в тени, поэтому она позволила себе обсохнуть в теплом воздухе, затем оделась и пошла в лагерь. С той поры она старалась каждое утро незаметно исчезнуть и, убедившись, что никто за ней не идет, шла к своей заводи.
Бывший постоянно не в духе майор, наблюдая за ее поведением или слушая ее легкую болтовню с Пьером во время домашней работы, или с де Берни, приходившим в хижину обедать, удивлялся, как могла она с легким сердцем сносить сложившуюся ситуацию. Временами он спрашивал себя, не являлось ли это самообладание результатом совершенного равнодушия или совершенного непонимания опасности, окружавшей ее и так угнетавшей майора. Иногда она позволяла себе шутить на грани дерзости даже с Томом Личем в тех, ставших не так уж редкими, случаях, когда он, пройдя отмель, наносил им визиты.
Если де Берни при этом не было, то он всегда появлялся тут почти сверхъестественным образом, чему майор был только рад, поскольку появление француза избавляло его от необходимости беседовать с пиратом. Он угрюмо сидел в присутствии Лича, и если тот обращался к нему, отвечал односложно и довольно грубо, оскорбленный в душе тем, что осторожности ради приходится быть вежливым с подобным негодяем.
К счастью для него, Лич на презрение отвечал презрением, считая майора ничтожеством, не имеющим права существования, за исключением разве того, что тот был братом восхитительной мадам де Берни, хотя пират не мог себе представить, как это могло произойти. Он сразу заметил, что между ними очень мало сходства, и однажды перепугал их, сказав об этом с грубоватым юмором, добавив, что именно за это леди должна каждый день благодарить Создателя.
Он не пытался скрывать своего восхищения Присциллой, даже если де Берни находился рядом. Он уже не ограничивался мрачными комплиментами. Знаки его внимания стали обретать вид то нескольких бутылок перуанского вина, то коробки мармелада из гуайявы, то миндаля в сахаре или других деликатесов из принесенных на берег запасов «Черного Лебедя».
Эти знаки внимания приводили майора в ярость, но не в такую, как очевидное благодушие, с которым Присцилла принимала их. У него просто не хватало ума понять, что только благоразумие диктовало ей такое поведение с пиратом. Что касается де Берни, то он оставался невозмутимым и в основном безучастным, но при необходимости отстаивал свои права мужа, вставая по временам преградой, когда внимание Лича грозило перейти границы допустимого.
И застигнутый на этом Лич с рычанием переносил свое внимание на него, как собака, у которой отобрали кость. Но под взглядом прищуренных глаз француза рычание переходило в улыбку, наполовину дерзкую, наполовину заискивающую.